ГлавРыба

Прочитала, вообразите, первый том мартинова цикла - это я-то, ортодоксальный толкиенист-старообрядец и вообще нелюбитель никакой специально-жанровой литературы - детективов там, фентези или сай-фая какого. Но раз уж смотрели сериал, то любопытно было поглядеть на первоисточник.

Весьма занимательное чтение. С точки зрения качества собственно текста, разумеется, это совершеннейший треш - какие-то коммерческие, очевидно, соображения вынуждают автора заполнять объем описаниями, к которым он по своей природе вовсе не способен. Ни пейзажи, ни портреты ему не даются - к примеру, чтобы персонажей было легче различать по наружности, он почему-то очень привязывается к цвету волос, который у каждого благородного дома свой, и никакие вариации не позволительны. Кстати, о волосах, по которым плачут: забавно видеть в экранизации, что суровые воины Ночного Дозора, сторожащие мир от нечисти на каком-то крайнем невообразимо суровом Севере, ходят в разнообразных мехах и черных плащах, и при этом ВСЕ БЕЗ ШАПОК. После этого разговоры о каких-то там ледяных гремлинах воспринимаются безо всякого доверия - ясно же, что защитников Стены косит менингит. Это все снималось, конечно, людьми, не знающими, что такое зима за пределами машины с кондиционером.

Возвращаясь к тексту. С точки зрения содержания, это порно-фантазия подростка - придумаю-ка я свое Средиземье, с блэк-джеком и шлюхами, как нынче говорят - а также своего Шекспира, с теми же квалифицирующими признаками (хотя в Шекспире, бог свидетель, этого добра и своего хватает). Собственно, это-то и интересно: когда-то, еще до всяких сериалов, братец сказал мне, что правдоподобнее всего о европейском Средневековье писал некий Мартин, который вообще писал о фантастической вселенной.

Недавно, при обсуждении переодетого Бориса Годунова, юзер bbb спрашивал меня, что дурного в осовременивании исторических картин. Тут мы имеем противоположный случай - попытку современного человека изобразить Средние века, как он их себе представляет. Верно говорил Честертон, что убеждения писателя это не то, что он декларирует, а то, о чем он умалчивает как о само собой разумеющемся. Всякий текст говорит о говорящем, а всякое изображение прошлого говорит о времени написания, а не о времени действия. Автор описывает весьма увлекательную и объемную медиевальную вселенную, из которой вынуты два элемента средневековой культуры - религия и искусство. Ну то есть какие-то смутные служители культа - они же врачи, там имеются, а также храмы и обряды, но ни один из героев не верующий - в том смысле, что ни у кого из них нет религии, влияющей на их поведение. Поскольку автор - наш современник, то он не в состоянии вообразить, что такое вера в бессмертие души и страх перед дьяволом. По той же причине он не понимает, что создание предметов искусства может быть социально значимой функцией - именно потому, что, увы, социум, который в бога не верует, очень скоро перестает считать художественное сакральным. Снеся эти две несущие стены, получаем мир, населенный, в общем, теми же американцами, только слегка распоясавшимися в отсутствие полиции. Характерно, что никто из героев не испытывает самой средневековой из всех эмоций - раскаяния. Наше общество подозрительно относится к человеку, который говорит, что жалеет о каком-то из своих поступков - считается, что он или ловит некую выгоду ("перекрасился"), или его запугали ("выбили показания"). В наше время ценится непрерывность личности, понимаемая как цельность и душевная сила. В перерождение грешников в праведники мы не верим - а это один из базовых средневековых сюжетов. Наше общество вообще с трудом приемлет саму концепцию вины, которую стремится заменить то социальными условиями, которые задавили, то злыми родителями, которые травмировали. Чувство вины считается болезнью, от которой лечат специальные психологи.

Кстати, что любопытно, похожий эксперимент ведь был и у Шекспира. Он взял религиозную пьесу о короле Лире и перенес ее в языческий контекст - чем очень возмущался наш Лев Николаевич Толстой. Все персонажи Короля Лира - сугубые агностики, их жизнь заключена в земных пределах, все поминания богов носят формальный характер, никакого воздаяния за грехи и награды за добродетели им не обещается. Характерно, что именно там сказано известное none does offend - по знаменитому русскому (чуть широкому, но по духу верному) переводу нет в мире виноватых - и не менее известное more sinned against that sinning.

Очень характерен для американского сознания, пытающегося вообразить Иное, весь сюжет с Daenerys Targeryen и ее несчастным мужем и ребенком. Автор принадлежит к культуре, в которой насилие эстетизировано и служит развлечением для детишек, а репродуктивная сфера табуирована и внушает ужас. Потому всякую техасскую резню бензопилой он изображает в красочных подробностях, а откуда берутся дети, не знает, и посмотреть боится. При попытке изобразить, как рожает в степи королева варваров, он все равно описывает операцию под общим наркозом, потому что ничего другого не знает. Там все очень мило - и что героиня почему-то не может говорить, и что ее надо непременно нести в какое-то особое место к специально обученному человеку (причем место это, все понимают, опасное, оттуда доносятся дикие крики и бродит больничная инфекция, от которой младенец покрывается чешуей и жабрами - но куда деваться-то). В процессе она ничего, разумеется, не помнит, потом долго-долго спит, проснувшись, через некоторое время (не сразу) вспоминает, что вроде кто-то там должен был родиться, но ей говорят, что младенец не удался, так что его не выдадут - и она даже не любопытствует посмотреть на неведому зверушку. Ну и бедный ее супруг, парализованный в результате лечения того, что лечить вообще было не надо - это блестящая сатира на официальную медицину, если бы только автор это знал.

Далее следует интересный вопрос, на который у меня пока нет ответа. Возвращаясь к Борису Годунову, почему идея, что кое-что (не обязательно "ничего") не меняется - например, поведение царедворцев или дилеммы власти - это обязательно "дешевое обобщение", да к тому же бессмысленное?, спрашивает bbb совершенно справедливо. Скажем, читая Сен-Симона, мы легко опознаем все придворные дела как родные - тоже мне, невидаль, тусовка корыстных бездельников вокруг самовлюбленного бессердечного монарха - но не в состоянии понять брака по сговору между родителями, потому что с тех пор родилась концепция романтической любви, которой при Сен-Симоне не существовало. Нет проблем сообразить, чем занимается Каренин в своей комиссии по инородцам - но нужно настроить себе голову специальным образом, чтобы понять его уверенность, что в новой семье Анны воспитание Сережи будет непременно плохое - потому что с тех пор родилась концепция принадлежности ребенка к матери, а не к отцу, которой во времена Толстого не было. Почему вещи, которые, казалось бы, относятся к настройке - дилеммы власти, придворные нравы, механика политики, пружины честолюбия, отношения работник-работодатель, коммерческий интерес - внятны нам через века и страны и не нуждаются в адаптации. А то, что относится вроде как к сфере природного и вечного - отношение к смерти, отношение к физической боли, все гендерные дела, все, что касается детей, вопросы личной чести, собственного достоинства, разграничение приватного/публичного, понятие стыдного/нестыдного - меняется до неузнаваемости примерно раз в двести лет, а в новую эпоху и того быстрее, и ставит между нами и предыдущими поколениями почти ь барьер непонимания?